Меню
16+

«Шалинский вестник» общественно-политическая районная газета

Свердловская область/Шалинский городской округ
16+

Шалинский вестник

"Шалинский вестник"

939

Отрывок из повести нашей читательницы Татьяны Белопуховой "Шишка"

Повесть «Шишка» её литературный дебют. Публикуем две главы из книги, которая есть на абонементе Шалинской центральной библиотеке.

Татьяна Белопухова. Родилась в городе Куса, Челябинской области. Художник модельер, начинала трудовую деятельность в Шалинском доме быта. Среди предков сылвинцы из Пряничниковых, Курдюковых, Быковых. Постоянно проживает в Турции, временно – в Шале.

ШИШКА

(отрывки из повести)

Фронтовая шишка

Женька росла тихой девочкой. В том смысле, что не шумела, громко не болтала, к старшим не приставала. Любила  сказки, которые ей мама читала вслух, любила слушать, как взрослые разговаривают. Все впитывала. Довольно послушной росла Женька, но жгучее любопытство и неутолимая страсть к путешествиям осложняли ее безмятежное детство. Ну и в драки постоянно ввязывалась... И от этого ходила она частенько вся в синяках и шишках. Однажды на ее крутом лбу красовалось целых три синяка: один красно-фиолетовый, другой сине-зеленый, третий густо-желтого цвета. В очередной раз помазанная йодом, сидела  Женька у папы на коленях и для поддержания разговора взяла и спросила:

- Папа, а откуда я взялась?

Родители переглянулись. То, что ее купили за сто рублей в роддоме, они Женьке уже рассказывали. Но во дворе ей объяснили, что это – родительские сказки; и теперь она решительно хотела узнать всю правду-истину. Папа подумал немного и сказал:

- Ладно, расскажу тебе правду, теперь уже можно. Раньше это была военная тайна, а теперь война кончилась, можно и рассказать... Значит так, однажды после боя пробивается моя рота через густющий лес к нашим – пули свистят, снаряды рвутся, от немцев отбиваемся, но идем. Остановился я передохнуть на минутку, прислонился к  большущей ели, чтобы отдышаться, и вдруг... мне по голове что-то ка-а-к  треснет! Я аж присел! Думаю, бомба, наверное! Потом присмотрелся, нет – шишка! Да такая большая и красивая, что я таких и не видал никогда! Некогда было мне ее долго разглядывать, воевать надо было тогда, немцев бить, поэтому положил я шишку в портупею и дальше пошел. Шел-шел, всю Россию прошел,  Белоруссию прошел, Украину освободил, Польшу, потом Германию. Берлин взяли. Все, победа! Вернулся я на родину, домой, а тут и мама твоя мне повстречалась. Вот мы с ней поженились, живем, а про портупею-то я и забыл! Как-то раз приносит мама мне ее, давай, говорит, уберем куда-нибудь в кладовку или на чердак, а то что она тут валяется? Ладно, — говорю, — убирай, только дай посмотрю, что там в портупее-то лежит, может, осталось что? Открыл, смотрю – а там ма-а-ленькая такая девочка сидит! Я на нее смотрю и спрашиваю: « Ты кто?», а она мне говорит: «Как кто? Я – шишка. Ты что, забыл, что ли, как на тебя шишка упала, а ты ее подобрал, да в портупею сунул? Вот она – я и есть. Ты пока на фронте был, я выросла, девочкой стала. Теперь я твоей дочкой буду!»

 

Женька слушала, разинув рот и затаив дыханье. Широко открыв глаза, не сводила с отца глаз.

- Папа, это я? Я – шишка? Да? Я – шишка?!

- Шишка! – авторитетно заявил папа.

Изумлению и восторгу Женьки не было конца, она впала в счастливое и хвастливое буйство. Тут же побежала к Вовке и, приплясывая от удовольствия, закричала ему:

- Вот, Вовочка, тебя-то в роддоме купили, а меня-то папа с фронта принес. Я – Шишка! Понял?

Вовка ничего не понял, но сказал:

- Точно, Шишка – вся в синяках и шишках!

Но Женька не обиделась, теперь она знала, какая у нее чудесная биография. Она побежала к своим друзьям и всем им рассказала, что вылупилась из шишки, сам папа рассказал! Друзья поверили, потому что Женькиного отца здорово уважали, да и самим друзьям-то лет было — от трех до шести.

 

Конфеты

                          

Жить у бабушки с дедушкой, несмотря на небольшие трудности, было очень уютно и приятно, но куда-то подевалась мама, и это начало тревожить Женьку. Сначала бабушка как-то объясняла мамино отсутствие. Но наконец до Женьки дошло, что папа и Вовка живут  одни, и это значило, что случилось что-то страшное. Мама не могла бросить свою семью просто так. После серии  истерик перед сном, когда Женька ревела в голос: «Где-е моя ма-а-м-а-а? Отдайте мне мою м-а-м-у-у! Почему она не прихо-о-дит?», бабушка в сердцах призналась, что мама лежит в инфекционной больнице, что у нее какая-то желтуха. В больницу  никого не пускают, дело плохо, и она вообще может умереть. И что это все получилось на нервной почве, после смерти Шурика. Женька притихла, она не понимала, что такое «нервная почва». А бабушка облегченно выдохнула, потому что теперь могла не скрывать от нее своей озабоченности. Врачи говорили, что делают все, что могут, но вся надежда только на здоровый организм. Скоро будет кризис, который покажет – или-или... Бабушка слушала врачей, вытирая слезы, постоянно молилась, но надежды не теряла и предпринимала свои меры.

Она бегала по соседям, выспрашивала, нет ли какого средства от желтухи – и наконец нашла! Однажды она прибежала возбужденная и радостная:

- Вши нужны! – заявила она.

- Каки-таки вши? – тяжело уронил дед.

- Каки, каки? Обыкновенные вши, человеческие. Говорят, очень помогает. Нужно съесть сорок живых вшей — и все пройдет. Нюрка говорила, у ей свояк тоже желтухой заболел, думали, не выживет, да один старичок и подскажи им... Нашли по деревне сорок штук вшей, скормили ему, а щас – вон, бегат, как ни в чем не бывало. Робит ишшо!

- Ну дак... – сказал дед в раздумье, — дак ведь она, Анфиса, вшей-то есть ни за што не станет...

- Как это – не станет? Дак мы ей и не скажем! Вон, я в конфеты шоколадные заверну, да и только, — сказала бабушка; на том и порешили.

Сбор вшей оказался не таким простым делом. То ли в той деревне, где маялся желтухой Нюркин свояк, никто не мылся, и вообще плохо было с гигиеной...  То ли там в каждом хозяйстве вошки водились — но вот в наших краях найти вшу  было просто невозможно. Бабушка дня три бегала по поселку, выпрашивая их  у всех подряд, да все без толку. Женьке тоже досталось: в тот же вечер, как было принято решение, бабушка усадила ее за круглый стол, покрытый ковровой скатертью, а поверх нее еще более красивой японской клеенкой (бабушкина гордость  — сын с Дальнего востока прислал!). Постелила  лист белой бумаги и стала вычесывать Женькины волосы, совсем недавно отросшие, частым гребнем.  Вычесывала истово, надеясь найти хоть одну маленькую вошку. Но откуда же ей было взяться, когда сама баба Маня неустанно следила за чистотой Женькиной головы, а также  рук, ног и зубов! Немалое время помучив внучку, бабушка  раздраженно отпустила ее с богом, так и не найдя ни одного насекомого.

Но мир не без добрых людей; и уже на следующий день в приподнятом настроении она пришла домой, достала из сумки кулек  из серой оберточной бумаги, неохотно выдала Женьке шоколадную конфету и принялась за дело. Бабушка расточительством никогда не страдала, а «Красный мак» — конфеты дорогие, но для спасения единственной дочери  нужно было только самое лучшее.

К россыпи конфет на кухонном столе присоединилась малая скляночка,  на  дне которой копошились незаметные серые твари. Где она их раздобыла —  неизвестно, но это был подвиг, и баба Маня по праву чувствовала себя героиней! Она вооружилась очками, развернула первую конфету, проделала в ней тонким ножичком отверстие, и тем же ножичком, не скрывая отвращения, стала пропихивать  вшей в конфетное нутро. При этом она шевелила губами,  старательно считая их про себя. Потом залепила конфету, аккуратно завернула ее, чтобы было незаметно, и приступила к следующей. Внимательно наблюдающую Женьку передергивало с ног до головы от брезгливости.  После начинки образовалось семь конфет: в шести было по десятку вшей, а на седьмую не хватило, и туда попало только семь насекомых.

Не теряя времени даром, бабушка собрала передачу для мамы, перекрестила ее с молитвой, взяла Женьку за руку и они пошли в больницу, попутно заскочив  за папой и Вовкой. Вид у отца был совсем потерянный, Вовка не шумел и не хулиганил, как обычно. Женька, глядя на них, поняла, что мама и вправду может умереть, как Шурик, и она ее больше никогда не увидит. Но это было невозможно... Мамы не умирают.

Инфекционная больница находилась за Сипиной горой, в красивом лесу. Сначала они в приемном покое отдали узелок со вшивыми конфетами санитарке, чтобы та передала маме. Вышел врач, пожилой усталый мужчина. Взрослые тихо поговорили с ним, но доктор только качал головой и разводил руками. Папа стал еще молчаливее. Потом они пошли повидаться с мамой. Увидеть ее можно было только издалека. В голубом деревянном доме тетенька в белом халате открыла изнутри окно. Немного погодя  в нем показалась мама. Она медленно помахала им рукой, слабо улыбаясь родной маминой улыбкой. Женька рванула было к ней, но ее поймали, сказали, что нельзя,  заразиться можно. Женька уже готова была зареветь, но вспомнила про конфеты и изо всех сил закричала, чтобы хоть что-то сделать для мамы, чтобы над ней не издевались в последние минуты жизни:

-  М-а-а-м-а-а!!! Не ешь конфеты, там в-о-о-ши! Не ешь, там в-о-о-ши!».

 На Женьку сразу зашикали, бабушка ладошкой прикрыла ей рот, как только Женька опять набрала воздуху в легкие. Да и ветер отнес Женькины заклинания в сторону, далеко они все-таки стояли. Невеселой толпой побрели они к бабушкиному дому. Несколько дней прошло в томительном ожидании. Бабушка гремела кастрюлями, нет-нет да плакала, вытирая слезы кончиком платка, молилась ночи напролет.

Но пришло утро, когда Женька проснулась сама от радости и света, царившего в доме. Бабушка была ласковой и приветливой:

- Иди-ко, Женюшка, поешь шанюшек с молочком, кушай варенье-то.

Сама села напротив, налила себе чаю, расколола щипцами кусочек твердого кускового сахара, разулыбалась.

- Выздоравливает мама-то твоя любимая, Вовка прибегал намедни, сказывал. Доктор говорил про кризис, дак прошел он, кризис-от, — говорила она, прихлебывая чай из блюдца.

 -  Ну, сейчас все хорошо будет. Вылечила я маму-то твою. Вишь, как помогли конфетки мои со вшами-то! Уж как везде выбегала, уж как просила Христа ради, в ножки всем падала. Где жо сейчас вшей-то раздобудешь... ? Чай, не гражданская война на дворе. У-у, тогда-то вши бы-ы-ли, девать было некуда. Да большущие такие! А нынче где их взять-то? Негде! А я — нашла, добыла!!! Охти-мнеченьки, для дочки единственной что не сделаешь? А ты, глупенькая, маленькая ешшо, кричала маме-то – «не ешь, не ешь»! А она скушала, и жива! Я ее парным молочком отпою, в баньке отпарю, и вовсе выздоровеет.

Женька и не сомневалась. Раз бабушка сказала, значит так и будет.

 Снова наполнились счастьем дни. Вышла из больницы мама, похудевшая, слабая. Бабушка ходила за ней, как за новорожденной, отец тоже не отходил. Вовка притих  и слушался. Все улучшалось с каждым днем.

Скоро Женьку забрали от бабушки с дедушкой, снова стали жить вместе: папа, мама, Вовка и Женька. Однажды мама разбудила Женьку и позвала к темному еще окну:

- Смотри, Женечка, что покажу...

И правда, за окном происходило чудо: печальный темный мир менялся на глазах. Падали густые снежинки, медленно, цепляясь друг за дружку, покрывали раскоряченную заскорузлую дорогу нежнейшей пуховой пеленой, и все становилось чистым, белым и новым. Это был первый «первый снег» в короткой Женькиной жизни, и это волшебство показала ей, как тайну, мама.

Потом ей купили замечательно пахнувшую новым кроличью шубу, перемеряли полмагазина... Мама была очень довольна, потому что — приличная вещь, и теплая к тому же. Женьке нравилось трогать гладкий кроличий мех. Как потом выяснилось, на нем было очень удобно кататься с горки. Даже  фанерка не нужна. Весной мама обнаружила, что в области попы мех у шубки вытерт до лысого блеска. Она очень расстроилась и сказала, что ребенок теперь напоминает ей павиана. Отец успокоил ее, сказал, что все равно Женька уже выросла, и нужно  покупать другую шубу. А сама Женька  просила  у мамы прощения и поклялась,  что  больше так делать не будет.

 Как-то раз, с  замиранием духа, Женька все-таки спросила у мамы про вшивые конфеты. Хорошо, конечно, что вши так здорово поправили мамино здоровье, но как же она их ела-то? Не расползлись ли они из конфет по всему рту?

 Мама очень удивилась:

- Какие конфеты, Женя? Да еще и вшивые?!  Кто тебе насочинял такое?  Зачем же мне  есть такую гадость? «Красный мак», говоришь? Да-да, я помню, вы принесли тогда, но мне так плохо было, что не до конфет...  Да при больной печени шоколад вообще вреден. Видишь, мне и сейчас шоколадки нельзя есть. Я конфеты нянечкам отдала, вот они-то с удовольствием их скушали за мое здоровье. И между прочим, очень благодарили!

 

На урале

Прямо под бабушкиным домом, ближе к реке, рос огромный тополь. Под тополем стоял дом, не такой высокий, как у деда с бабушкой, но тоже основательный. В нем жили старик Кузьма со своей старухой и их молодая, конопатая и заполошная дочь Нюра. Все они были нестерпимо рыжие, и фамилия – Мезенины напрямую указывала, что предки их были староверами и пришли на Урал с Мезени. На Урале ведь все русские – пришлые.

Широко напротив Мезениных, высоко над  рекой, жила в небольшом домике баба Тоня Попова. Дом от старости врос в землю, от времени тесовые доски на нем красиво потемнели, и были по цвету чернобархатными, с золотыми подпалинами вверху. Баба Тоня — статная и очень красивая старуха, считалась главной бабушкой на горе; и по возрасту и по достоинству. На  загорелом лице ее яркие синие  глаза спорили с коричневой морщинистой кожей. Лицо говорило –«Я – древняя, как мир», а глаза смеялись – «Нет, молодая!». Видно, что в молодости она была очень хороша собой. Все ее считали мудрой женщиной, очень уважали и величали Антониной Марковной. Баба Тоня всегда носила с собой гостинец для ребятишек. Бывало, одаривала кралькой или куском сладкого пирога пробегавшую мимо  Женьку. Она никогда не поднимала голоса на удалую ватагу своих многочисленных внуков, не ругала их, а только прижимала согнутый указательный палец ко лбу проказника  и приговаривала:  «Ты пошто так делаешь-то? Больше так никогда не делай!».

Чуть выше бабы Тониной избы красовался самый новый и самый большой дом на горе. Там тоже жили Поповы. Людей с такой фамилией в Шале и Сылве было больше всех. Дом этот совсем недавно построили дядя Ваня и тетя Валя Поповы. Иван Егорович в молодости служил на флоте. На стене висела большая фотография в раме, откуда улыбались они с тетей Валей, очень молодые и очень красивые. Дядя Ваня одет в морскую форму. Из-под лихой бескозырки вьется своенравный кудрявый чуб.

 Дом они выстроили большой, основательный: с крытым двором, с конюшнями, сеновалом, пятрами. Комнаты в доме получились не по-деревенски просторными, с высокими потолками. Крытый двор вышел широким и крепким, пол выложили тесаными бревнами. Сделано, одним словом – на века, детям и внукам хватит, да может еще и правнукам достанется.

 За новым, еще желтым от новой древесины домом, широко раскинулся ухоженный огород.  На конюшне ревела корова, щипали травку-пупавку куры, охраняла дом коротколапая мохнатая собака с вислым черным ухом. Все было ладно и прибрано.

Но, как ни старайся, жилось все равно трудно – трое ребятишек все-таки, а зарплата с гулькин нос. Поэтому в семье каждый что-то делал. Даже карапуз Санька уже помогал по хозяйству изо всех сил. Всех Поповых Женька любила детским сердцем, потому что были они очень хорошими и добрыми

Поповых ребятишек  Женька считала главными своими друзьями. 

Старшая – Танюшка, красивая, высокая и немногословная девочка, была умницей и круглой отличницей. Породой она пошла в отца: круглолицая с темными волнистыми волосами. Танюшке приходилось быть строгой, старшая из всех детей, она следила за порядком в доме. Когда родился младший брат, заботиться о нем пришлось именно ей.  Тяжесть домашних дел по праву ее старшинства легла на ее детские плечи. А как же иначе, родители ведь работают с утра до вечера, надо помогать. Все так живут.  Чистая душой, скромная и ранимая Танюшка, близко к сердцу принимала чужое горе, приходила на помощь, не дожидаясь, пока ее позовут.

Средняя – беленькая Оля, тоже была красивой девочкой – одна порода, но другой красотой: нежной, чистой, кроткой, как  у тети Вали. Она стояла ближе к Женьке по возрасту, всего на два года старше.

Младший – увалень Санька, был младше Женьки на год, и по большей части они бегали играть вместе, если Сашку не сманивали другие мальчишки на рыбалку или в лес. 

Чуть выше бабушкиного дома стоял киневский дом. Тетя Фая Кинева, смуглая, сбитая крепким телом,  с блестящей темной косой косой вокруг головы являла собой настоящий сгусток жизни. Отовсюду слышался ее задорный и тоже крепкий, как хорошо слепленный снежок, голос. Казалось, она одновременно находится везде и всюду. Если тетя Фая приходила в гости, даже ходики на кухне начинали спешить, гирьку приходилось подтягивать чаще.

Муж ее, дядя Саша, был  полной ее противоположностью. Намного старше ее, худой, бледный, в очках, сидел он порой на завалинке возле дома, нервно дрыгал ногой, положенной на другую ногу и желчно покуривал папироску. Уходя на работу, дядя Саша надевал шляпу, галстук и брал в руки тощий потрепанный портфель. С ними жила бабушка, тоже Саша, совсем ветхая старушка. Она все время лежала на печи, и редко-редко выходила, чтобы погреть свои древние кости на солнышке. Усаживалась на завалинку и смотрела вокруг, не понимая, что  она до сих пор делает в этом незнакомом суетном мире, совсем не похожем на прежнюю тихую жизнь. Так и сидела, как старуха из старой сказки — с клюкой,  в черной длинной юбке, в синей кофте в белый горошек, в темном толстом платке, разве что лаптей не хватало. Детей она не замечала, и любопытная Женька знала про нее от бабушки только то, что баба Саша очень, очень старая!

В доме у тети Фаи и дяди Саши росли две дочки: Галка и Люся. Старшая — Галка была смуглая, черноволосая, смешливая. Младшенькая Люся — пухлый, голубоглазый, задумчивый ребенок.

За  углом, в заросшем травой проулке стоял дом еще одних Поповых. Там обитали дети и внуки синеглазой бабы Тони. Хозяин – цыганистый дядя Антон, лысый, но с седыми усами, кладезь шуток и прибауток, нарожал пятерых детей: две дочки и три сына составляли его гвардию. Дочки и двое сыновей были одновременно похожи на него и его жену Анну Тимофеевну, крупную женщину со сросшимися мрачными бровями, а вот один из братьев — Алешка уродился почему-то нежным блондином. Откуда что берется!

На горке, напротив дома Киневых, жили Быковы. Женька немного побаивалась хозяйки дома, хрупкой женщины неожиданно городской внешности, с красиво зачесанными вверх черными, с проседью, волосами. Она казалась строгой и проницательной.  Женька знала за собой слабость к озорству и непослушанию, поэтому чувствовала себя грешницей перед ней, и немного стеснялась. Хозяин был партийным работником, и Женька редко видела его, немногословного мужчину с умным и спокойным лицом. У Валеры Быкова они почти не бывали, да и сам Валера был мальчиком серьезным, молчаливым, с большими светлыми, впитывающими мир глазами, он больше думал, чем говорил.

Такова была теперь Женькина ойкумена, ее мир, место ее обитания, где волею судеб Женьке предстояло жить до тех пор, пока мама не заберет ее к себе.

 

 

Москва

По пути в гостиницу с Женькой случился столбняк. Она встала как вкопанная, и во все глаза уставилась на существо, которое шагало им навстречу. Мама с папой и Вовка как ни в чем не бывало, ушли  вперед, а невиданный человек (человек ли!?) приближался к Женьке. Как стояла она, поставив ноги на ширину плеч и набычившись, так и окаменела от ужаса. Он был весь черный и блестел!

- Чур меня, чур! – всплыло бабы Манино заклинание в голове у Женьки, — Таких людей не бывает! Это кто-о?! Где мама?

- М-а-а-а-м-м-а-а!!!..

В это время мама обернулась, а черный человек разулыбался, и стал наклоняться к Женьке...

- А-а-а-а!!!

Подбежала мама, краем глаза Женька видела, что почему-то смеется папа, а Вовка так вообще схватился за животик.

- Ради бога, извините, — щебетала мама, улыбаясь  своей лучшей улыбкой — мне очень стыдно за дочку. Видите ли, она еще очень маленькая, африканцев никогда не видела. Первый раз вот... Простите ее, пожалуйста, если можете! Женя, как тебе не стыдно, дядя приехал из Африки, там все люди такие. Ты же читала, что забыла разве? На картинках не видела, что ли?

- Да, — растерянно сказала Женька, как же она не сообразила, точно, это же негр. – Не ходите дети в Африку гулять... – нечаянно вырвалось у нее.

У мамы сжались губы, и она дернула Женьку за руку.

- Еще раз извините, — вежливо сказала она, и быстро пошла с Женькой к папе с Вовкой.

- Нет, ну настоящий, настоящий дикарь стала. Стыдно-то как перед иностранцем, что о нас подумают, будто мы расисты какие-то... Ну, ничего, сейчас мы вместе, все образуется, — говорила она папе громким шепотом.

Женька тоже засмущалась, ну не знала же она, что негры в Москве по улицам гуляют. Она думала, что они у себя в Африке живут, в разных хижинах. Не ожидала как-то, вот и испугалась немножко... А Вовка, тот веселился вовсю, дразня Женьку.

- Не ходите д-е-е-ти, а А-а-фрику гулять! Там живут гор-и-и-ллы, злые крокодилы! Не ходите дети в Африку гулять! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!

 

Женькины фантазии

Дворовые друзья-станичники очень обрадовались Женькиному возвращению. С ней жить стало веселее. Набегавшись, они удобно устраивались в песочнице, усаживались на бортики, а кто и в теплый песок, и расспрашивали Женьку, где она жила-была и что интересного в дальних краях видела. Та долго ждать не заставляла и начинала свой рассказ:

- Вот вы в Москве были? Не были? А я была. Мы туда с мамой, папой и Вовкой ездили. Вот это да, что за город! Мы туда утром приехали, из поезда вышли, идем себе с чемоданами в гостиницу, а все вокруг бегом бегут, спокойно никто не идет. Народу много-много, прямо пройти не дают. И вдруг!.. Все куда-то убежали, никого на улицах не осталось! Ну прямо ни одного человека. Даже машины ездить перестали и автобусы и трамваи. Так и стоят, брошенные. И тишина. Ну, мы, конечно, удивились очень. Не поняли, что это за такое, но идем себе в гостиницу. Зато идти как хорошо стало, пусто, никто тебе дорогу не перебегает, ноги не топчет!

 Тут мама и спрашивает у одного дедушки с палочкой, он еле-еле ковыляет, еще с улицы убежать не успел. Вобщем, спрашивает его мама: «Простите, пожалуйста, не могли бы вы нам сказать, в чем дело, почему это весь народ, как на пожар заторопился и куда они все побежали?».

Старичок даже не остановился, но прямо на ходу маме говорит: « Вы разве не знаете, что у нас в Москве все люди завтракают, обедают и ужинают в одно и то же время. Строго по часам. У нас тут правило такое. Кто не успеет, тот без еды останется! Вот я -старенький инвалид с палочкой, поэтому и задержался, а другие уже приготовились, ложки в руках держат, ждут, когда начинать можно будет». Мама опять спрашивает: « А когда можно?» Дедушка говорит: «Сейчас вот пропикает по радио и все есть начнут!». И побежал домой. И точно, пропикало шесть раз, и по всей улице к-а-а-к ложки забрякали, все суп стали есть. Суп едят, а ложки об тарелку бряк-бряк! Из каждой квартиры так набрякивают.

- Да ты откуда знаешь? Я вон, когда борщ ем, так никто с улицы и не слышит! – вмешался самый недоверчивый слушатель Серега.

- Ну, сказанул тоже! Кому ты нужен со своим борщом, кто тебя слушать будет? — обиделась Женька, — А там летом у всех окна открыты, и мы специально слушали. Все ведь едят, хором! Вот и слышно на всю улицу.

- А может они вовсе и не борщ ели, а каклеты, и не ложками, а вилками? – не успокаивался Серега.

- Да потому что вилками они потом есть начали, — обьяснила ему Женька, как несмышленышу — вилки же совсем по-другому брякают. Ложки бряк-бряк, а вилки дзинь-дзинь! Что я, ложку от вилки не отличу, что ли? Во, дает! – и покрутила головой.

-Ну ладно, Серега, чего ты ей говорить мешаешь! – зашумели остальные, — не влезай, пусть рассказывает!

- Вот именно! – заметила Женька и продолжала, — а потом они чай пили или там компот, потому что звяк совсем тоненький был и слышно было, как все чай или компот прихлебывали. Вся Москва!

- Вот это да! – сказал кто-то.

- А еще, — вдохновенно вещала Женька, — мы там были в «Детском мире». Это такой магазин, где игрушки продают. Там каких только игрушек нет! Все есть.

- И ракеты?

- И ракеты, и самолеты и танки – все как настоящее! Мне вот папа с мамой т-а-а-кую куклу купили, вообще! Она большая-большая, как прямо настоящий ребенок! И еще у нее под платьем такие маленькие кнопочки есть – нажмешь, и она идет ногами! Раз, выключил – и встала! У нее глаза открываются и закрываются! И  ресницы как настоящие растут!

- Врешь! – затаив дыхание, с восхищением сказал Серега.

- Ничего я не вру, — рассердилась Женька.

У куклы Светы, и у Тани, и у Иры глаза открывались и закрывались. Тут она совсем не врала, ни чуточки.

– Да, открываются и закрываются. Вот! И еще моя кукла говорящая, она «мама» говорит, «папа» говорит, «хочу кушать» даже говорит. А еще плачет! И вообще она ест по-настоящему. У нее кнопочка такая есть – нажмешь, и ротик у нее открывается и можно ее кашкой кормить, а она кушает! А еще у нее сосочка, и она ее сосет!

- А куда потом эта еда девается? – опять не выдержал Серега.

- А у нее горшочек маленький есть, — охотно пояснила Женька, — я же говорю, как настоящая! На горшочек ходит. А платья у нее какие! На ней надето одно, как на принцессе – розовое-розовое, капроновое, пышное и до пят. А еще в отдельной коробке нам запас дали, так там все есть. И пижамка, и трусики с маечками и шубка и курточки и носочки маленькие-маленькие. И даже сосочка запасная есть! И даже лыжи есть и коньки специальные, кукольные. И шапочки разные!

Женька врала вдохновенно, и могла врать про свою несуществующую куклу часами. Да и было ли то враньем? Это была мечта! Ну нет таких кукол в продаже, не выдумали еще, так пусть хоть друзья верят, что есть. Не про Ленина же им рассказывать... Вон как у них глаза разгорелись!

- Женька, айда, вынеси нам твою куклу, мы тоже поиграть хотим! – загалдели ребята.

- Нельзя, мама не разрешит, побоится, что сломаете нечаянно. Она и мне-то поиграть дает, только если сама рядом сидит.

- Эх, жалко!

- Да ладно, чего там, пошли лучше в прятки играть!

 

Комментарии (1)

  • advertis, 24.11.2014 15:16 #

    Очень талантливо написано!

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.